Слово «травма» определило нашу эпоху, но правильно ли мы его понимаем и используем?

Толковый словарь Ожегова дает такое определение: «Повреждение органа, ткани в результате внешнего воздействия». Согласно Оксфордскому словарю английского языка, с 1684 года за словом закрепилось значение внешнего телесного повреждения. В конце XIX века у термина появился второй смысл — психологическая травма. Например, в 1894 году американский философ и психолог Уильям Джеймс писал о «постоянных "психических травмах"», сравнивая их с «шипами в душе».

Но это еще не все, в 1970-х на поверхность проступило и третье значение. Теперь «травмой» обозначали страдания или неблагоприятные события в целом. Подобно тому, как «шизофрения» и «истерия» изначально были клиническими диагнозами, а позже приобрели более широкие толкования, травма стала метафорой. Сегодня она находится в центре внимания культуры, но правильно ли мы ее понимаем?

В области психического здоровья определение травмы прошло извилистый путь. В первом издании «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» (DSM) 1952 года оно относилось исключительно к физическим травмам. Диагноз, соответствующий психологическому значению, появился лишь в 1980 году, когда в DSM-III включили посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР).

Это сопровождалось перечислением ряда симптомов и определением травматических событий, которые к ним приводят. Чтобы соответствовать диагнозу травмирующая ситуация должна вызывать значительное эмоциональное потрясение почти у каждого человека и выходить «за рамки обычного человеческого опыта».

В более поздних изданиях DSM этот критерий был смягчен, что вызвало споры. Например, к нему стали относить события, свидетелем которых пациент был косвенно, а не переживал их непосредственно. Акцент сместился с объективной тяжести травмы на ее субъективное восприятие, а более широкий спектр переживаний стал считаться травматичными.

Эти меняющиеся правила диагностики ПТСР указывают на фундаментальную двусмысленность психиатрического значения слова. Оно может относиться к травмирующему событию, например, когда катастрофа описывается как травма; но может обозначать и психологическое воздействие события, например, когда говорят, что человек страдает от травмы. В итоге понятие стало неуклюже балансировать между объективным и субъективным, причиной и следствием.

Смягчение определения травматического события в DSM является примером постепенного расширения понятий, связанных с причинением вреда. Исследования продемонстрировали эту тенденцию на больших массивах исторических данных. Например, работа Ника Хаслама, профессора психологии Мельбурнского университета, показывает, что с 1970 года до конца 2010-х слово «травма» стало использоваться в более широком диапазоне семантических контекстов.

Это наблюдается и в текстах общего характера, и в СМИ, и в художественной литературе, и в научных статьях. Кроме того, слово «травма» все чаще используется в менее эмоционально напряженных контекстах; это подразумевает, что его коннотации стали более мягкими и нормализованными.

Общество приняло и подхватило термин. В одном из недавних обзоров отмечается, что «определение травмы в клинической психологии и психиатрии более ограничено, чем в обиходе». Исследования показывают, что люди определяют как травмы более широкий спектр невзгод, чем это предусмотрено в DSM. Понятие расширяется от так называемых «больших» травм до относительно «малых». Например, оно может включать плохие жилищные условия или уличные домогательства.

Конечно же, в расширении определений замешаны и социальные сети. Пользователи часто описывают незначительные неловкие ситуации как травмы: «Я сидел, испачканный шоколадом, и не заметил этого». В это же время безобидные переживания вроде блуждания мыслей превращаются у них в признаки травмы.

Некоторые из таких примеров носят ироничный характер и высмеивают широту определений: «Травма — это когда вы открываете коробку с печеньем и находите там швейные принадлежности». Участники недавнего ирландского исследования неоднозначно отнеслись к таким определениям, «приветствуя дестигматизацию травмы, но осуждая ее потенциальную тривиализацию».

Такая двойственность указывает на противодействие части общества широким определениям, однако это сопряжено с некоторыми рисками. Принижение значимости травмы может быть неправильным, но все же люди могут страдать от событий, которые не являются «серьезными» травматическими. Те, кто пережил невзгоды, заслуживают сострадания независимо от того, соответствуют ли их переживания диагностическим критериям.

Людей, ставящих под сомнение разрастание понятия «травма», обвиняют в отсутствии эмпатии, замалчивании трудностей и манипулировании языком. Если кто-то хочет описать свой опыт как травматический, кто вы такой, чтобы обесценивать его? Однако некоторые возражения против чрезмерного расширения понятия вполне обоснованы и тоже базируются на сострадании.

Широкое определение может навредить. Одно исследование показало, что люди, которых склонили придерживаться такого определения травмы, испытывали больше стресса и навязчивых мыслей после просмотра шокирующего видеоролика, чем те, кого склонили придерживаться более узкого определения. Другое исследование выявило, что люди, которые придерживались более широких представлений о травме, испытывали больше стресса от неприятного видео.

Понимание причины страданий таким образом — как неподвластной нашему контролю, постоянной и оказывающей глубокое влияние — прямо противоположно тому, что способствует исцелению. Это модель поведения, связанная с депрессией и безнадежностью.

Еще одна причина противостоять расширению понятия «травма» — концептуальная ясность. Если все невзгоды становятся травмой, а все страдания приписываются ей, само понятие становится грубым инструментом. Травма «большой степени» уже и так распространена (опасная для жизни автомобильная авария, неожиданная смерть близкого человека и так далее), и не стоит разбавлять ее проблемами «малой степени».

Расширенное понимание травмы способствует распространению все более популярной точки зрения, согласно которой страдания можно объяснить исключительно негативным жизненным опытом. Идея о том, что следует перейти от вопроса «что с человеком не так?» к вопросу «что с ним произошло?», звучит гуманно, но может привести к упрощенному детерминизму травмы.

Эксперт считает, что необходимо подвергать сомнению расширение понятия «травма», чтобы избежать его размывания и неправильного использования. Да, расширение обусловлено благожелательными общественными тенденциями, но у него есть и обратная сторона. В нынешний культурный момент, когда «травма» повсюду, нам необходимо ясно и критически осмысливать это понятие.