«Эйфория» — все. Рассказываем, почему Сэм Левинсон действительно великий

Когда эмоции поутихли, мы решили разобраться, почему большинство критиков, разнесших в пух и прах третий сезон «Эйфории», поторопились с выводами.

Когда журналисты посмотрели первые серии заключительного сезона, они сошлись в ряде выводов. Во-первых, критиков возмутила резко изменившаяся тональность шоу: дескать, как привыкшим к неоновой лихорадке фанатам без раздражения свыкнуться с тем, что вчерашние подростки окунулись во взрослую жизнь, больше напоминающую жестокий вестерн, нежели наркотическую тин-драму? Во-вторых, обзорщикам претила сюжетная перегруженность, в которой отдельным героям отведено достаточно времени, но при этом их арки никак не развиваются (эта претензия кажется вполне оправданной в контексте истории той же Джулс). Наконец, есть мнение, что Сэм Левинсон заигрался в жанровом разнообразии, создав франкенштейна путем скрещивания работ Иствуда, Тарантино, Леоне и, допустим, Линча.

Ко всему прочему, третий сезон еще до релиза сопровождался тревожным ворохом производственных проблем: Левинсон ругался с Зендеей, Зендея не хотела работать со Суини, а Labrinth покинул проект, передав бразды правления Ханцу Циммеру. Было вполне логично полагать, что творческий кризис настигнет и самого Левинсона: в конце концов, он задумывал шоу как автобиографическую историю о борьбе с зависимостью, а не роман взросления, по ходу повествования приобретающий черты криминальной драмы. Еще в 2019 году постановщик в интервью «Афише» рассказывал про основные лейтмотивы многосерийной картины, заходя в серые зоны собственных рассуждений. «Наркотики — это весело, но рано или поздно они разрушат твою семью и покалечат твою жизнь», — декламировал экс-зависимый режиссер.

Тем удивительнее то, что сам Сэм, по-видимому, прекрасно знал, на какие рельсы встанет «Эйфория» ближе к развязке. К 2026 году США пережили глобальный политический сдвиг — вместе с ним поменялся цайтгайст, отношение людей к повестке и, что важно, сами персонажи некогда подросткового сериала. Проще говоря, финал «Эйфории» исследует то, о чем шоураннер говорил еще в прошлом десятилетии — он скрупулезно изучает послевечериночное похмелье, обратную сторону американской мечты и в принципе побочные эффекты беззаботного образа жизни. В центре истории, как бы патетично это ни звучало, оказывается не конкретный герой, а целое государство, строго разделенное на две партии. Первую — очевидно, либеральную — олицетворяют прогрессивная, пусть и глубоко несчастная Джулс. Вторую — сверхконсервативную — ортодоксальные христиане, приютившие Ру; и штрих-пунктирно — Кэсси, до определенного момента проповедовавшая традиционные ценности.

Примечательно то, что Левинсон намеренно дистанцируется от выбора стороны, попеременно показывая перегибы каждого из радикальных строев. Таким образом, режиссер встает в позицию документалиста, снимая про эпоху и среду, в которой оказались заиндевелые души калифорнийских молодых людей (именно поэтому в фокусе оказываются буквально все проблемы современной Америки — а это опиоидный кризис, секс-работа, укоренившийся шовинизм и далее по списку).

Красной нитью Левинсон протягивает через весь сезон и религиозные реминисценции: главный хайлайт здесь — горящее дерево, которое Ру видит после того, как чудом остается жива. Левинсон намеренно оставляет отсылку к неопалимой купине двусмысленной, ведь героиня отчаянно хочет «прочитать» в случайном пожаре подтверждение того, что ее жизнь имеет смысл. Однако Али — человек, который лучше всех понимает цену самообмана — разрушает эту надежду, говоря, что Моисей так и не дошел до земли обетованной. 

В итоге трагичный и тихий в иллюстрации гибели Ру эпизод выглядит поразительно противоречивым. Третий сезон Левинсона, местами декларативно милосердный и нарочито религиозный, не щадит никого. Автор абсолютно осознанно не отпускает грехи героям, которые, даже пройдя инфернально сложные испытания, оказываются в персональной точке ада: Али продолжит служение, несмотря на тарантиновскую вспышку гнева; Мэдди останется внутри прогнившей индустрии; а Кэсси так и не сможет выбраться из патриархальной клетки, лишь уменьшившись в метафорических размерах от Годзиллы до онлифанщицы ростом 161 см. К своему завершению «Эйфория» окончательно приобретает черты главного шоу поколения — наглядного пособия по тому, «как делать не надо», и, пожалуй, самого смелого и образного сериала со времен выхода Skins. Ни больше ни меньше.