«Нет ничего опаснее и скучнее, чем назидательная позиция»: большое интервью Игоря Верника и его сына Григория

Вообще, любой сюжет работает, когда он про людей. Зритель должен ассоциировать себя с героем. Это про «о, я хотел бы оказаться там» или, наоборот, «ни в коем случае не хочу быть в такой ситуации». Главное, чтобы история цепляла с эмоциональной точки зрения. В положении персонажей сериала «Приговор», конечно, оказываться не хочется, но при этом они предельно реалистичны, а тон у истории достаточно приземленный. Не раскрывая деталей сюжета, скажу, что Денис Карышев (режиссер се­риала. — Мen Тoday) проделал колоссальную работу и много времени уделил на первый взгляд незначительным деталям. Например, тому, что слушает в машине мой герой Вихрев, у нас было несколько смешных, даже абсурдных идей на этот счет. Обычно жанровое направление диктует свои правила, и музыка должна ему соответствовать. Мы же решили пойти по другому пути и включать ему условные «ну где же ваши руки», создавая некий контрапункт.

Игорь: Криминальные драмы — это такой пограничный мир, куда всегда хочется заглянуть. Итальянские и нью-йоркские мафии, истории про крестного отца — в этом много робингудовской романтизации, но они всегда актуальны. Я, на самом деле, не очень люблю фильмы ужасов, психоделические картины, мне куда ближе гангстерская классика — и во многом потому, что там есть четкая линия разграничения добра и зла. И при этом герои необязательно помазаны строго черной или белой краской: у каждого есть своя правда, всегда есть место сложным этическим вопросам. Почему эти люди оказались там, почему эти мальчишки или молодые люди, не разобравшись, ввязались в бандитизм Помните, как писал Довлатов про конвоиров в лагерях: «Чем мы занимались? Мы охраняли себя от преступников».

Мой герой в «Приговоре» — как раз человек со своей правдой, настоящий волк-одиночка. Он полностью посвятил себя противостоянию с теми, кого считает злом, — людьми, отравляющими жизнь и, по его убеждению, не имеющими на нее права. Но в этой борьбе он и сам постепенно приобретает инфернальные черты — ненависть становится топливом и разрушает его. Тут же возникают вопросы: как сохранить себя в этой войне и способность видеть человека в других? В своей одержимости он заходит слишком далеко, переходит все границы. У него нет семьи, нет детей — он один, и его мир су­жается до единственной, почти параноидальной цели. При этом в его позиции есть своя жесткая логика: зло действи­тельно нужно останавливать. Но где проходит та грань, переступив которую ты сам становишься тем, с чем борешься?

Гриша: Я думаю, что главное в кино — это сценарий, а не герои. Именно текст дает возможность персонажу раскрыться в полной мере: и здесь уже начинается работа артиста — как найти в материале возможность нащупать в самом гадком, противном или просто неприятном персонаже точку боли, слабости и человечности. С ходу не наберу примеров, но есть же целая плеяда фильмов, где злодей — просто злодей, лишенный мотивации. А классному антагонисту нужна двойственность — за этим интереснее всего наблюдать. Так появляется окошко для эмпатии.

Что касается нашего семейного умения перевоплощаться в не самых позитивных героев — я уверен, что все идет от запроса. Если бы нас чаще приглашали играть добряков, нам бы и это хорошо удавалось. Я в целом не согласен с таким понятием, как типаж. Не все помнят, но изначально на роль Томаса Шелби в «Острых козырьках» почти утвердили Стэйтема, а не Мерфи. По логике вещей первому образ лидера бандитской семьи подходит больше, однако во время просмотра понимаешь, что вот эта легкая визуальная болезненность и утонченность Киллиана оказывается куда органичнее.

В общем, отчасти это вопрос риска или даже эксперимента. Отца много лет снимают в отрицательных ролях, хотя он доказывал, что может и по-другому. То же самое, наверное, и у меня. Но это все внешние фак­торы, если говорить про внутренние, то главный кайф профессии заключается в том, чтобы просто играть. И вот эти старинные фразы вроде «не наиграешь, не сыграешь» на самом деле очень классно работают. Взять даже мою девушку Полину Гухман, которая в «Алисе в Стране чудес» играет Мышь, — и ведь она прям играет, экспериментируя с пластикой, мимикой, реакциями. С анти­героями схожая история — важно найти вот эту зону одержи­мости.

Игорь: Я как актер всегда думаю так: играя негодяя, нужно искать, в чем его правда и сила, где он «хороший». В противном случае персонаж получается одномерным. В каждом из нас намешано многое, и только через это противоречие возникает объем. Точно так же и с положительными героями: если красить их одной краской, они просто становятся скучными. Важно искать изъяны, потому что идеальные люди — это, по сути, роботы. А мир, населенный такими героями, выглядел бы как что-то пугающее, почти как хоррор-фильм. Именно ошибки делают человека человеком.

Дальше многое зависит от режиссера, автора, актеров — от того, как выстроен конфликт и какую сторону ты в нем выбираешь. Я всегда стараюсь оставаться на половине добра, любви и понимания, хотя и сам бываю жестким по жизни и ошибаюсь. Если говорить о криминальных историях, там все сложнее: каждый шаг затягивает, как болото. Преследуя преступника, ты сам начинаешь увязать все глубже. Но, конечно, все равно важно, чтобы зло было наказано. Вообще, играть антигероев попросту увлекательнее — они сложнее, неоднозначнее. Но мне нравится, например, как Гриша в сериале «Игры» меняет своего персонажа по ходу сюжета: несмотря на его происхождение и зрительские ожидания, он превращает его в простого, теп­лого, живого человека. И именно в этом кроется настоящая глубина.

Гриша: Для меня главным откровением в профессии стало то, что все большие артисты точно так же учат текст, делают дубли, ошибаются, путаются, сбиваются, смеются и раскалываются в середине сцены. Я помню, как снимался у Ивана Твердовского в сериале «Люся» с Данилой Валерьевичем, ну, с Козловским, — и видел, что у него тоже что-то идет не по плану, он тоже вдумчиво учит реплики. Потом на съемках драмы Александра Велединского наблюдал за тем, как в «1993» Ев­гений Цыганов изобретает сцены вместе с режис­сером, усложняет текст. То же самое и с Юрой Борисовым, когда мы с ним снимались в «Кентавре». Для меня это был отдельный урок. Забавно, Юра и «Урок», ну вы поняли.

Если говорить про папу, то мне хотелось бы иметь столько же смелости. Научиться выходить за рамки привычного существования, ломать стереотипы. Этот постулат прививают еще в театральном: дословно — выходи и ошибайся. При этом не могу сказать, что я себя сковываю в плане выбора ролей, я открыт к экспериментам и выходу из зоны комфорта. Не в том смысле, чтобы заниматься сексом в кадре, как в «Любви» Гаспара Ноэ, — тут речь про перформанс, который привлекает внимание еще на этапе производства, — но приобрести новый опыт я только за. Даже если он требует сумасшедшей многомесячной подготовки.

Игорь: Нет ничего опаснее и скучнее, чем назидательная позиция: я все знаю, я все прошел. Опыт, разуме­ется, важен, он выстраивает личность, но не становится правилом для молодого человека рядом с тобой — того, с кем ты, как говорил мой педагог в Школе студии МХАТ Иван Михайлович Тарханов, «с упорством кретина» повторяешь свои истины. Важно другое: услышать, попытаться понять, поинтересоваться. Гриша, допустим, ставит мне рэп-треки. Они меня по-хорошему восхищают: энергия, дерзость, языковая стилистика. Мне это интересно так же, как и современная мода, я чувствую себя в этом орга­нично — не потому, что подсмотрел, а потому, что внимателен к жизни. Время вокруг меняется: язык стано­вится другим, даже воздух. Быть «на ты» с этим миром, как он, я не смогу, но разглядывать его, брать оттуда что-то новое и снова влюбляться — вполне.

Я рассказываю ему о своих ошибках, а он отвечает: «Это твой опыт. Дай мне прожить свою жизнь». И вообще, он прав. Мне иногда хочется уберечь Гришу — как от холодной воды, в которую он все же должен прыгнуть сам, ведь именно эта практика и закаляет. Борюсь с собой и прихожу к пониманию, что ошибки выстраивают мужской характер, нашу «психическую мускулатуру». Короче говоря, со временем мне приходилось давать ему все больше пространства: хотя он и сам постепенно его отвоевывал — через конфликты, через наш диссонанс. Мне было странно и страшно, что он не берет трубку; что я больше не знаю о нем всего, как раньше; что он говорит со мной на равных. Мы близки, и при этом он другой. Другая психофизика, другие реакции. И в профессии тоже: он делает все иначе, в нем есть симбиоз силы и тепла. И, к примеру, в антагонистах он находит искренность, нежность, слабость — и они становятся объемными, живыми.

Еще хочу сказать: безусловно, мое поколение было намного более голодным. И это не обязательно хорошо. Я рос и работал в дефиците и потому хватался буквально за все подряд. Гриша и его коллеги того же возраста более избирательны: им не хочется повторяться, сниматься в том, что не нравится, идти на компромисс с совестью. Стараюсь этому учиться у сына.

Гриша: Мы, кстати, постоянно с отцом что-то друг другу советуем. У нас произошел важный обмен кино­опытом, когда я по его рекомендации наконец добрался до «Однажды в Америке» Серджо Леоне, а он — до «Козырьков». Мы на карантине по пять эпизодов подряд смотрели. Такой же доверительный процесс мы пытаемся выстроить и на площадке. Сначала был сериал «Избранница» — мой первый опыт в кино, но тогда мы почти не работали вместе, скорее просто оказались рядом. Потом, лет через пять, появилась совместная короткометражка «Легкий способ бросить курить», где мы пересеклись в кадре. Еще были «ВИА "Васильки"», но там мы играли одного персонажа в разные периоды и тоже не взаимодействовали напрямую.

Вообще, когда работаешь с близкими, всегда сложно отделять личное от профессионального. Помимо съемок у вас есть еще и отношения, и в какой-то момент все начинает смешиваться. Вопрос только в том, как это разграничить. Для себя я понял довольно простую вещь: нужно просто делать свою работу. У тебя есть роль — ты в нее погру­жаешься и ею занимаешься. При этом нормально делиться мнениями: если ты что-то видишь со стороны, лучше об этом сказать. На «Приговоре» у нас у каждого было свое видение сцен, и вместе с режиссером мы это обсуждали, искали решения. Иногда это происходило легко, иногда через споры, но в итоге опыт оказался очень ценным.

Раньше у меня была принципиальная позиция — не работать с родственниками, чтобы доказать, что я сам чего-то стою, избавиться от клейма непо-беби. Мне это действительно было важно, и в какой-то момент я для себя это доказал. А сейчас стал думать иначе — один крутой династийный актер сказал мне: если есть возможность работать вместе — работайте, это прекрасная опция. Главное, не ставить чужие мнения выше собственного понимания процесса. В итоге это сложный, неоднозначный, но очень интересный опыт, который дает сильное профессиональное взаимодействие.

Игорь: Если бы не Гриша, я бы так и не посмотрел «Игру престолов» и вообще множество культовых современных проектов — спасибо ему за это. А что касается совместной работы и какой-то общей органики: вы знаете, мне женщины часто приводили расхожую фразу о том, что их тянет к плохим парням. Плохим не в буквальном смысле слова: скорее к тем, кто не любит ходить по изученным тропам, делать все правильно. Тут уж извините за дорожную метафору, но тем не менее. Есть такие водители, которые встанут в свой ряд и едут как все: средняя скорость, предсказуемые движения, никаких лишних перестроений, езда исключительно по навигатору. А есть те, кто ищет зазор, более короткий путь. Он может ошибиться, встрять в пробку или заехать туда, откуда трудно выбраться. Но он не просто едет — он ищет живой маршрут. Этим, как мне кажется, занимаемся и мы с Гришей.

Фотограф: Сергей Аутраш
Арт-директор: Кирилл Старков
Продюсер: Ольга Сабельникова
Стиль: Владимир Макаров
Груминг: Ольга Попова