Ускользающая красота: почему мы скучаем по кино, музыке и моде нулевых

Вообще, ностальгия делится на два типа: воображаемую (анемоя) и личную. Первая — это когда вы смот­рите сериал «Удивительная миссис Мейзел» и скучаете по прокуренному Нью-Йорку второй половины 50-х, в котором, в общем-то, никогда и не были. Вторая — если вспоминаете культовую пиццу с лососем в «Симаче», но допускаете, что уже вряд ли ее съедите. Так вот, щемящее чувство тоски по 2000-м удивительным образом близко и сегодняшним 40–50-летним, и их детям. Посудите сами: в последние годы стриминговые сервисы заполонили ремейки, ребуты и прочие виды перезапусков любимых проектов начала века. Например, «И просто так», продолживший рассказывать про жизнь повзрослевших на четверть века манхэттенских подруг из «Секса в большом городе», пусть и не стал суперхитом, но напомнил зумерам о важности оригинала, ставшего когда-то полноценным фем-манифестом.

Выходила и малоуспешная «Сплетница», не менее провальный «Как я встретила вашего папу» и еще с десяток необязательных ответвлений. Чего уж там, тренд добрался и до нас: внезапные ревайвлы получили «Счастливы вместе», «Папины дочки», «Универ» (а он заканчивался?) и даже «Моя прекрасная няня». Конечно, большинство из них с художественной точки зрения представляют собой пляски на костях, однако одно отрицать абсолютно бессмысленно — производители удовлетворяют запрос аудитории, требующей безопасного, хорошо знакомого контента. Важно и то, что нулевые проникают не только в откровенно попкорновые шоу, но и во вполне серьезные проекты. Допустим, в 2023-м Эмиральд Феннел поставила одну из самых скандальных картин года «Солтберн» — редкий пример по-настоящему эстетского кино, исследующего быт юных британских аристократов нулевых. Необходимые атрибуты соблюдены: парни в джинсах Abercrombie & Fitch и поло Superdry, девушки в образах Кейт Мосс и Эми Уайнхаус, музыка MGMT и Bloc Party. Наконец, никаких социальных сетей.

Можно сказать, что «Солтберн» стал одним из катализаторов массового возвращения моды нулевых в кино: картина, которая с позиции нарратива и смыслов больше соотносилась с «Талантливым мистером Рипли» (снятым все же в конце прошлого века), смешала присущий десятилетию гламур, темы классового неравенства и мрачный символизм с отсылками к британским писателям Лесли Хартли и Дафне дю Морье. Наконец, мы подобрались к важной вехе, условной третьей волне — переосмыслению времени, которое сравнительно недавно закончилось: ведь еще недавно кинематографисты исследовали 80-е и 90-е. Постепенно мы видим, как в сериалах и кино — не только в перезапусках и продолжениях франшиз — появляются элементы глянцевого времени с «вырви глаз»-аутфитами, интерьерами ар-деко, неоновыми деталями и диковинными для зумеров девайсами.

Когда речь заходит о кинематографе, мы можем без особых усилий взять таймлайн и очертить магистральные смысловые отрезки. Допустим, 80-е для Штатов — это расцвет жанровых фильмов и отголоски ПТСР, а для нашей страны — период контркультурных перестроечных картин. 90-е для Голливуда — про кризис идей, постмодернизм и деконструкцию зрительского кино (Тарантино, Финчер и в целом инди-бум тому подтверждение), а для России — про поиск себя в новом мире и распад государства. Двухтысячные, к всеобщему удивлению, в некотором роде объединили две настолько полярные индустрии. В США в то время активно реставрировали мифологические сюжеты о супергероях на фоне событий 11 сентября. Тогда как россияне, переживавшие личные трагедии — от взрывов домов в 1999-м до захвата школы в Беслане в 2004-м, — получили первый качественный отечественный блокбастер. Речь, разумеется, о «Ночном дозоре».

Впрочем, другим важным местом пересечения стало верхнеуровневое чувство стабильности. Постепенно отходя от мрачных событий и отрефлексировав травмы, россияне поняли: вернулось государство, а вместе с ним пришли деньги и возможности. В Америке культ успеха и мнимого благополучия также сохранялся, а потому в определенный момент мы наконец сошлись в одной ценностной точке (выносим за скобки более сложноустроенные ленты Звягинцева, Балабанова и других авторов, явно с трудом поддерживавших столь позитивный настрой). Проще говоря, сегодня, когда младшее поколение оглядывается на «сытые» нулевые, оно видит пеструю ширму из минаевского «ДухLess», словом, сильно вдохновленного бегбедеровскими задумками. Им это время доцифрового удушья видится экзотичным, лишенным инфошума и всепоглощающей тревоги, зато наполненным наивной верой и сотней винтажных атрибутов.

Может, и да. Сегодня Y2K распространяется примерно на всё, и, кажется, далеко не каждый потребитель понимает, чем же его так цепляет этот тренд. Ладно кино, откройте музыкальные чарты последних лет и обратите внимание на отдельных лидеров: группа «Пошлая Молли» уже давно заигрывает с поклонниками MTV посредством образов и клипов, а белорусы uniqe, nkeeei, Artem буквально захватили плейлисты слушателей с треком «Гламур». Вряд ли кто-то из них вспоминал экономический рост страны в середине 2000-х и подъем цен на нефть, однако все как один идеально проиллюстрировали то самое чувство беспечного, даже роскошного образа жизни в столице. И это мы не говорим про засилье ремиксов на треки, которые, как казалось, остались в прошлом: рэпер Big Baby Tape сколотил состояние, дав новую жизнь композициям Mr. Credo и Сергея Жукова, Lil Krystalll фитанул с 5sta Family, Молодой Платон засэмплил Валерию, а Soda Luv вообще ушел в поп и даже поработал с Димой Биланом (правда, потом всё же вернулся к корням).

Неожиданно для многих на новый виток популярности вышли и сами герои двухтысячных, но уже без помощи сегодняшних трендсеттеров: многие подростки абсолютно не иронично заслушиваются Татьяной Булановой, Надеждой Кадышевой и Ладой Дэнс. У мемоделов среди востребованных звуков для сопровождения — треки «Гостей из будущего», Леонида Агутина, Димы Билана, МакSим и Валерия Меладзе. При этом, если верить данным «Яндекс Музыки», на стриминговом сервисе уже несколько лет наблюдается устойчивый тренд на хиты 2000-х. Сколько в этом эскапизма, побега от суровой реальности и попытки спрятаться в иллюзорно уютном пространстве — вопрос открытый. Однако цифры не врут. И мода тоже.

Пожалуй, последний, но от того не менее важный маркер возрождения эпохи — это стиль Y2K. Использование хештега #noughties (нулевые) в прошлом году выросло на 36%, а отметку Y2K и вовсе умудрились посмотреть более 10 миллиардов раз. Последний довольно точно отражает интерес тинейджеров к моде 2000-х: по нему можно найти ролики с джинсами экстремально низкой посадки, спортивные костюмы вроде Juicy Couture, ультракороткие мини-юбки и многочисленные луки в духе тех, что собирали Пэрис Хилтон, Бритни Спирс и Линдси Лохан. Дополняют же всё это дело стразы, неоновый декор и металлизированные материалы. О чем это может говорить? На самом деле, о банальном выводе, что мода, как и поп-культура в принципе, циклична, а значит, уже в ближайшие годы мы начнем плавно переходить к новым ретропереживаниям, а именно к 2010-м. А потому план следующий: достаем забытые футболки с V-вырезом, пыльный iPod и готовимся пересматривать «Социальную сеть», «Драйв» и «Ла-Ла Ленд». К счастью, ностальгировать по нашей декаде еще придется нескоро — непростое психологическое осмысление получится.