«Архитектура — это государственное искусство»: фотограф Михаил Розанов о любимых стилях, популярности и брутализме

Что касается спроса на мои работы, тут большое спасибо галерее Ruarts, с которой я работаю больше десяти лет, и моему куратору Катрин Борисов, которая единственная может выбрать из моих же работ лучше меня. Вообще, выставок было очень много. И так как я человек скромный, после сотой выставки просто перестал их считать. Ну, например, архитектурные исследования европейского модернизма 1950–1980-х годов вылились в серию работ «Сталь. Стекло. Бетон». Сама съемка заняла два года и включала обширную географию: Москва, Роттердам, Хельсинки, Мадрид, Париж, Белград и Лондон представлены снимками зданий, которые позволяют увидеть этот большой архитектурный стиль в ином масштабе. Другой мой проект, напротив, не связан ни со сталью, ни с бетоном, но с природой. На выставке «Натурфилософия» мы с историком МГУ Андреем Карагодиным показывали и рассказывали, как развивалось садово-парковое искусство от античности до романтических садов XIX века на примере Версаля, Царского Села, садов Боболи, Павловска, Сан-Суси и виллы императора Адриана. Там архитектура присутствует в минимальном объеме, но моей целью было показать сад как сложное, многоуровневое произведение искусства.

Большое место в моих исследованиях занимает именно город как концепция, а не здания. У меня даже была книга, которую мы делали вместе с фондом развития Эрмитажа, она называлась «Идеальный город». Это я снимал в Питере. В целом я действительно показываю тот город, который не настоящий, а вот такой, как я хочу его видеть. Где просторы и мощь. Чтобы можно было посмотреть и почувствовать его силу, увидеть все, что стоит за ним.

Например, этим летом снимал высотную Москву. У меня появилась возможность показать ее с таких точек, куда обычно никого не пускают: с крыши здания правительства Москвы, с крыши гостиницы «Пекин», с «книжек» Нового Арбата и даже со стройки Сбербанка на Кутузовском. Но дело не в высоте, а в том, что это ракурсы, с которых Москву никто не видел, это такой цикл панорам, где зритель видит столицу империи, над которой большое мощное небо. И еще важно, что Москва — это человеческая архитектура, потому что она разностилевая: тут тебе и современная архитектура, и советская неоклассика, и ампир, и классицизм.

Каждый день, если есть такая возможность, я гуляю по два-три часа. Мне неважно, какая погода, что вообще происходит, — выхожу на улицу. Я хожу не потому, что чем‑то любуюсь или созерцаю, скорее это способ активизировать мыслительные процессы, подумать над новыми проектами. Иду по переулкам, набережным, а сам думаю о совершенно других местах. И еще я слушаю музыку через наушники с активным шумоподавлением, чтобы максимально изолироваться от среды. Слушаю, например, постпанк, готику, дарквейв, техно, а в действительности это такая пелена из звука, защитная преграда от города, которая позволяет мне заниматься важными умственными упражнениями. А вот снимаю в полнейшей тишине, очень сосредоточенно. Все лишнее меня ужасно раздражает. Я ожесточенно, но мысленно ругаюсь, если кто‑то появляется в кадре. Ассистенты смеются — по моему лицу определяют степень реакции на событие.

Меня очень увлекает погружение в историю этого времени: там столько всего интересного, потому что начинали с постконструктивизма, который был довольно строгим, четким, геометрическим, но все‑таки понятно, из чего он вышел, а закончили тем, что называется архитектурными излишествами. Даже был выпущен указ по борьбе с ними. Это интересно потому, что есть мощнейшая трансформация стиля, постоянные изменения! Вот мы с Андреем Карагодиным делали книгу «Новая Эллада» о зодчестве на южном берегу Крыма. Там эти излишества настолько гротескную форму приобретают, что даже мне, любителю неоклассицизма, было слишком приторно. И, собственно, архитектора Бориса Васильевича Ефимовича за строительство санатория «Родина» лишили звания академика и сняли с высокой должности в Министерстве лесной промышленности. Но, конечно, не за гипсовые вазочки, а в целом за растрату.

Я увлекался модернизмом, действительно очень хорошо изучил этот вопрос, снимал в разных странах, но, скажем так, дворцовый комплекс Сан-­Суси, как и Версаль или Петергоф, мне милее, чем дом-корабль на Тульской или многие другие здания в подобном стиле. Меня поражает концепция Версаля: архитектор Луи Лево смог реализовать идею Людовика XIV, что государство — это и есть он, Людовик, «король-­солнце». Симметричные фасады по бокам от большого центрального фасада, зеркальная галерея, через которую Людовик выходил на балкон и оказывался в главной точке схождения всех каналов, симметричной парковой композиции. Садовый архитектор Андре Ленотр придумал систему регулярных садов, чтобы показать превосходство человека над природой.

Человеческое сознание подчинило себе рост деревьев и естественное течение рек, создало из хаоса космос (др.-греч. «порядок»). То есть архитектура — это государственное искусство, потому что она показывает мощь и силу системы. Строить в стиле классицизма или барокко могли только очень богатые страны, а другие, материально не обеспеченные, менее структурные, физически были неспособны себе этого позволить. Отдельно стоит Северное Возрождение — очень строгое и религиозное искусство. Чистая вера, запечатленная на холсте. Итальянцы, как по мне, гораздо более жизнелюбивый народ, поэтому искусство у них было более светское, а северные ребята были помешаны на чистоте и духовности. Их произведения сильны своей искренностью, а я всегда за искренность.

Брутализм — это архитектурное направление, когда в строительстве использовались огромные плоскости необработанного сухого, как шампанское, бетона (в переводе с французского brut — «сухой»). Это классная история: начали это всё конструктивисты, когда появилась возможность работать с новым материалом, и это было сложной теоретической игрой ума, потому что технические возможности строить здания в такой стилистике отсутствовали: поверхности осыпались, прочность страдала. Реально строить в такой технике стало можно только после войны, в 60‑е годы, когда появился железобетон. Это совсем другие нагрузки, другое качество.

И брутализм был дико популярен везде. Это была возможность возводить мощные архитектурные доминанты быстро, дешево и очень стильно. Многие страны тогда сильно увлеклись этой темой: Англия? само собой, но и та же Югославия (товарищ Тито очень любил брутализм). Еще примеры — Белые башни в центре Мадрида или башня Веласка в центре Милана. Прямо вот бетон, стекло и железо. И у нас брутализм тоже был, это большая тема. Обычно это общественные здания: больницы, библиотеки, научно-­исследовательские институты. Есть и уникальный пример: очень мощно смотрится дом-музей в Горках Ленинских. Этот бетонный куб с колоннадой, который стоит практически в чистом поле, — он производит очень сильное впечатление своей строгостью и четкой, выверенной геометрией. Архитектор Павлов построил, по сути, советский Парфенон, саркофаг вождя.

Идея съемки-­исследования, результатом которой стала недавняя выставка «Стена и Слово», прошедшая в Новой Третьяковке, родилась из наших бесед с Эдуардом Бояковым. Мы стали обсуждать русскую архитектуру, которую я до этого не снимал. Эдуард невероятно эрудированный, очень религиозный человек с мощным художественным мышлением, поэтому мне было очень интересно погрузиться в эту историю с таким проводником. Мы действительно жили в кельях, питались простой монастырской пищей, где‑то даже трудниками работали. Поэтому в моих фотографиях чувствуется некоторое искреннее изумление этим новым миром. Монахи живут в довольно суровых условиях, при этом они с большим пониманием и открытостью относились к тому, что мы делаем.

Удивительная история случилась в Оптиной пустыни: я проснулся в четыре утра и почувствовал, что надо идти снимать. Не стал никого будить из ассистентов, просто пошел и снял за три часа то, что обычно снимаю за два-три дня. За сутки до этого мы обошли всю пустынь, посмотрели примерные точки, так что я понимал, куда и зачем мне идти, но в это утро все выглядело совершенно иначе. Стоял сильный туман, и рассветное солнце совершенно нереально пробивалось сквозь эту всеобволакивающую мистическую пелену. Когда такие вещи происходят, я особо не задаюсь вопросами — доверяюсь моменту, иду и делаю. Ну а сложнее всего было на Соловках, одном из самых главных мест для православия, где в 20‑х годах был открыт первый советский концентрационный лагерь — Соловецкий лагерь особого назначения. Одни люди — охранники — проявляли невероятную кровожадность и теряли нравственный и качественный ориентир, а другие сохраняли человечность даже в таких условиях.

То, что здесь творили с заключенными, — это дикость и кошмар. Это был такой беспредел, что лагерь уже в 30‑х закрыли. И вот когда ты видишь подтверждения этой жестокости, это сильно воздействует. Мы были на острове Анзер, где скиты, и я видел места, где совершались свирепые расправы. И повсюду напоминания в виде табличек с захоронениями определенного количества людей — от всего этого не по себе. И везде у этих мест священники молятся об этих душах. Суровый север, Белое море, огромные просторы — и благодать рядом со страшным. Так что этот проект был очень сложным и эмоционально, и физически.

В отличие от исследования города или архитектуры, моя индустриальная фотография — это больше ода человеческой деятельности, труду. Когда я снимаю, например, современные заводы, первое, о чем я думаю: как человек способен такое создать? Притом что люди в кадре не нужны, потому что высший человеческий гений заключается в том, чтобы это работало без человека. Об этом же выставка «На страже воздушных границ», которая проходила в Большом Манеже. Это проект, посвященный 10‑летию ВКС России, который спродюсировала совершенно потрясающая Анастасия Михайловская и над которым мы работали с художником Алексеем Гинтовтом и оператором Алексеем Немовым. Мы ездили по всем объектам и снимали самолеты, огромные аэродромы, космодромы, какие‑то удивительные радиолокационные станции невероятных масштабов, как на «космическом столе» собирают какие‑то конструкции.

Я люблю греческую Античность, и мне повезло снимать в Италии греческий полис Пестум (изначально Посейдония): храм Афины, храм Посейдона и храм Геры. У этого города очень интересная судьба. В VI веке до н.  э. там случился расцвет, и город стал образцом дорического стиля: упорядоченного, массивного, сурового. А потом произошло удивительное: местность заболотилась из-за заиливания ближайшей реки, и вспыхнула малярия. Местные жители какое‑то время боролись с напастью, а потом оставили полис и ушли на ближайшие холмы. Впоследствии некоторые здания были разобраны и традиционно для того времени стали материалом других построек, но самые утопленные области не тронули. Их осушили лишь в начале XX века, и в результате мы имеем превосходные образцы античности.

Арктика — это совершенно другой мир, который я давно хотел снять: не просто айсберги, а глобально — художественный портрет арктического региона. Но и более привычные вещи меня по-прежнему вдохновляют: мы с историком Андреем Карагодиным больше года заняты в работе над проектом для Российской государственной библиотеки, сейчас материал в процессе редактуры. Это из самого насущного. Ну и, как обычно, моя душа всегда рада съемкам в Петербурге и Москве.