«У меня многие песни рождались буквально из чужих историй»: Сергей Жуков про ИИ-музыку, OG Buda и большое кино

С ИИ похожая история. Кто-то паникует, что нейросети все захватят, кто-то делает вид, что этого нет. А по факту — это просто новый инструмент, и рынок сам все расставит по местам, как это было в свое время со стримингами, пиратами и кассетами. Другое дело, что у меня, как у человека, который пишет песни тридцать лет, к этому есть личное отношение: музыка для меня — это всегда про конкретного человека, про боль, радость, влюбленность, которые ты либо прожил сам, либо видел рядом. Нейросеть может проанализировать тренды и собрать на их основе запоминающийся хук, который залетит в чарты, но переживет ли такая песня тридцать лет и будет ли ее петь стадион — вот это большой вопрос. И я в этом смысле спокоен за настоящую музыку.

Грань, мне кажется, довольно простая: ИИ может помочь тебе быстрее и дешевле собрать аранжировку, свести трек, подобрать звук, если у тебя нет денег на студию и продюсера, — и вот тут это чистое благо, особенно для молодых ребят без бюджета. В мое время, чтобы просто записать нормальную демку, нужно было либо договариваться со студией за немалые деньги, либо, как мы с Лешей, копить с гонораров за свадьбы на аппаратуру. А сейчас парень у себя в комнате может сделать продакшн, который раньше стоил как квартира. Это классно, честно.

Но вот замена автора — это уже другая история, и тут я, наверное, старомоден. Песня рождается не из технологии, а из момента жизни: ты поссорился, влюбился, тебе больно, тебе смешно — и это выходит наружу в виде строчки. У меня многие песни рождались буквально из чужих историй, которые я подслушал или узнал — я как конструктор, собирал песню из настоящей человеческой боли. Вот эту часть работы нейросеть за тебя не сделает, потому что ей нечего вспоминать. Она будет подставлять штампы.

Начинающих артистов я бы точно не стал отговаривать от того, чтобы пользоваться ИИ как технологией — не надо этого стесняться, стыдиться, это просто еще один инструмент в ящике. Но при одном условии: если сама песня, мелодия, история — не твоя, если ты просто заказал у машины текст и музыку целиком, — это тупиковый путь, потому что аудитория такую подделку почувствует. Люди тридцать лет ходят на наши концерты не за идеальным звуком, а за настоящестью.

Вы активно следите за младшим поколением — даже звали на трибьют Гришу OG Buda. Расскажите, кто из артистов 2010-2020-х заполняет ваш плейлист сегодня?

Если честно — я не мониторю чарты специально, у меня просто нет на это времени. Но кое-что до меня долетает — в основном через сына, от которого я и узнал про OG Buda — это его любимый артист. В какой-то момент я попросил через общих знакомых по шоу-бизнесу, чтобы Гриша поздравил сына с днем рождения — тот записал видео, сидя где-то в Бангкоке в одних шортах: «Серега, респект! Сейчас все замутим в лучшем виде». Я тогда посмеялся с женой: вот это времена поменялись — я когда-то пятнадцать дней готовился к встрече с Юрием Антоновым, стригся, дрожал, а тут мне звонит голый чувак из Таиланда (смеется). Но сыну было счастье.

Позже, когда мы затевали большой трибьют-альбом с молодыми командами, я позвал и Гришу. Мы с сыном ездили к нему в гости, он показал свою студию, все было по-человечески, душевно. Он сделал версию «18 мне уже» — очень жесткую, с таким содержанием, что для проекта мы ее просто не смогли взять. Но аранжировка была невероятная, так эту песню еще никто не переворачивал. И вот в этом для меня вся разница между настоящим музыкантом и тем, кто просто читает на бит что попало: Гриша — профессионал, к творчеству относится серьезно, даже если само оно порой на любителя.

А вообще с фрешменами мы сотрудничаем активно — два года назад вышел официальный «Трибьют Руки Вверх!», наши песни в новых версиях у молодых артистов — там были Элджей, Zivert, Мона, LYRIQ и другие. Для меня это был кайф — слышать, как наши тридцатилетние песни звучат совсем по-новому в чужих голосах и иной эстетике.

Кстати, именно Zivert, LYRIQ, а еще «Три дня дождя» я бы выделил, как тех, кто сегодня по-настоящему занимается музыкой, а не просто ловит тренды. Видно, что люди вкладываются, а не потребительски штампуют треки под алгоритмы.

Вы говорили, что в детстве для вас «Сектор газа» был чем-то вроде глотка свежего воздуха. Сегодня мы видим как конъюнктура диктует свои правила и молодые артисты начинают использовать эзопов язык, чтобы в нее вписываться (хотя еще 3-4 года назад ситуация была принципиально другая). Как вам кажется, новому поколению нужны эти ограничения?

Я вообще главный фанат «Сектора Газа» — могу спеть и сыграть наизусть любую их песню, спросите кого угодно из близких. В детстве это и правда был глоток свежего воздуха: матерок, пикантные темы — конечно, это вызывает интерес, особенно на фоне того, что крутили по телевизору. Слушал я их под одеялом, в наушниках, чтобы родители не услышали, а дома в это время играла «Синяя птица» и Юрий Антонов.

Так вот, я это к чему: даже я сам в юности жил на два лагеря — то, что можно было слушать при взрослых, и то, что слушал по-настоящему, тайком. И вопрос ограничений для меня как раз про эту границу, только теперь я смотрю на нее уже с другой стороны, как отец. Я не за то, чтобы все резать под одну гребенку — но за то, чтобы в песнях, которые крутятся по радио, на ТВ, в стримингах без всяких возрастных фильтров, не было откровенного мата, пропаганды наркотиков и прочих запрещенных тем. Это не про цензуру ради цензуры, а про элементарную ответственность перед аудиторией, в которой полно детей.

При этом перегибать тоже нельзя. Если рамки становятся настолько жесткими, что артисту приходится полностью прятать себя настоящего, врать в каждой строчке, — вот это уже вредит и музыке, и самому артисту. Иногда ограничение даже помогает — точишь язык, ищешь более тонкий способ сказать то же самое, вместо того чтобы просто орать в лоб.

Вопрос выше мы задаем неслучайно. Еще до «Руки вверх!» вы и сами были частью более контркультурной музыки — слушали «Сектор газа», тяготели к рейву, драм-н-бейсу и техно. Не было мысли сделать неожиданный сайд-проект и вернуться к корням?

Было дело, не отвертеться (смеется). В юности я реально тяготел к рейву, драм-н-бейсу, техно — это была моя стихия, диджеил, крутил такую музыку на танцполах. А еще тусовался на Арбате с брейкерами, записывался на одной из первых рэп-студий Москвы, «Павиан Рекордс». У нас в группе на старте вообще было двое чернокожих ребят, один из них, Вилли, до сих пор слышен в «Двигай телом». Мы ездили по фестивалям, дружили со всей этой хип-хоп-тусовкой того времени, и, кстати, самый первый концерт в Москве, где нас вообще заметили, был именно на рэп-фестивале.

А что до сайд-проектов — то я нашел сферу, где могу творить в необычных для себя жанрах — это музыка для кино, сериалов и театра. Мне театр и кино как раз и дали то, чего не могу позволить себе в рамках группы: возможность каждый раз пробовать себя в чём-то совершенно новом. Например, для сериала «ВИА Васильки» я написал целый альбом в стилистике семидесятых — это было мое личное посвящение Юрию Михайловичу Антонову, которого я обожаю с детства. А во втором сезоне «Евгенича» для «Пятницы» я, наоборот, оторвался в шансоне и тюремной романтике. Для спектакля «Ты у меня одна» написал пятнадцать песен в духе советских композиторов, с полноценным симфоническим оркестром, а для «Плаксы» наоборот — честную, гитарную, подростковую, местами почти панковскую музыку. Вот такие у меня сайд-проекты. Возможно, очередь вернуться к рэпу или рейву тоже вскоре настанет.

В октябре в широкий прокат выходит продолжение музыкального блокбастера о вашей группе. Расскажите про этот проект и ваше участие в нем.

В октябре выходит фильм «Руки Вверх! 2». И если первый был больше про историю группы, про путь наверх и то, как мальчишка из Димитровграда поверил в мечту и рванул ее осуществлять, то новая лента— уже про то, что обычно остается за кадром славы: про чувства, отношения, цену, которую приходится платить за успех.

Знаете, снять байопик про артиста, который еще жив-здоров и сам может прийти на премьеру, — это уже некоторая наглость (смеётся). А снять продолжение такого байопика — это, получается, наглость в квадрате. Но раз уж один раз мы ее себе позволили и никто не обиделся — грех было не повторить, тем более что первый фильм собрал в прокате почти миллиард, и нас после этого не раз спрашивали, будет ли продолжение. Да и по-честному, в первый фильм просто не влезло приличное количество историй, которые с нами происходили. Так что продолжение мы, можно сказать, сняли по многочисленным просьбам зрителей.

Мое участие, надо признать, только выросло по сравнению с первой частью — моим партнерам и команде, наверное, одновременно повезло и не повезло со мной, потому что я очень вовлеченный и настырный продюсер. Я участвовал в сценарии, в обсуждениях с режиссером, старался как можно чаще приезжать на площадку, а когда не мог — часть съемок совпала с нашим туром по Дальнему Востоку, — не спал ночами, подключался онлайн, комментировал, подсказывал. У нас сложилась потрясающая команда, по-хорошему одержимые люди, и это чувствуется в каждой сцене.

И еще один момент, который для меня особенно дорог: если в первом фильме снимались только мы с Энджелом, то в новых съемках приняла участие уже вся семья — для меня это кино во многом и про них тоже.

Если оглянуться на весь путь «Руки вверх!» — от клубов и кассет до стадионов, стримингов и новых технологий, — что из того, что казалось важным тогда, сегодня уже совсем не имеет значения? И наоборот: что вы сейчас цените гораздо больше, чем в начале карьеры?

Если оглянуться назад — раньше казалось важным вообще все: и количество концертов (а у нас в девяностые их бывало по сорок в месяц!), и место в хит-параде, и то, что о нас напишут в прессе. Я тогда правда переживал из-за критики — нас же называли колхозниками, безграмотными, попсовиками, не воспринимали всерьез, и тогда это задевало. Сейчас все это вообще не волнует. Ни ротации, ни чужое мнение о нас в прессе для меня давно уже ничего не значат. Когда семьдесят пять тысяч человек в Лужниках поют с тобой хором те самые песни, которые тридцать лет назад называли безграмотными, — уже нет нужды кому-то что-то доказывать.

А ценить я стал гораздо больше простые вещи: время с семьей, здоровье, возможность вовремя остановиться. В девяностые казалось — сейчас нужно рвать изо всех сил, а на себя, на близких время потрачу потом, наверстаю. И это «потом» само по себе так и не наступает, если однажды не сказать себе: стоп. С возрастом я это понял очень отчетливо.

Еще изменилось отношение к деньгам и успеху — раньше цифра в контракте или полный стадион воспринимались как главное мерило успеха. Последние годы я гораздо больше стал ценить возможность придумывать новые проекты, собирать вокруг людей и видеть, как моя идея начинает жить своей жизнью, — будь то песня, сериал, фильм или мюзикл.

И напоследок: представим, что у вас есть возможность снова оказаться в любой точке своей музыкальной биографии, но уже с сегодняшним опытом. В какой момент вы бы себя остановили и что сказали бы тому Сергею Жукову?

Знаете, честно — останавливать я бы себя, наверное, не стал нигде. Даже самые тяжелые периоды в итоге оказались частью пути, без которой не случилось бы того, что случилось потом. Я не верю в сослагательное наклонение применительно к своей жизни: слишком много всего в итоге сложилось, чтобы сейчас начать что-то вычеркивать.

А вот поговорить бы с собой молодым я не отказался. Обнял бы того пацана и сказал: все у тебя получится, даже больше, чем ты думаешь! Не сомневайся! Но дал бы совет не верить так легко каждому, кто красиво говорит и обещает золотые горы. В юности я слишком доверял людям, которые потом оказывались совсем не теми, за кого себя выдавали, — позволял вешать себе лапшу на уши, подписывал не глядя, соглашался на условия, о которых потом жалел. Хотелось бы, чтобы я научился распознавать таких людей раньше, а не набивать шишки годами.

Кстати, в новом фильме как будто есть ответ на ваш вопрос — хроника моего детства, где я будто обращаюсь к себе, семнадцатилетнему Сережке Жукову. И, честно, я подписываюсь под каждым словом этого разговора. Так что, если хотите узнать, что я ему сказал по-настоящему — приходите в октябре в кино, там это сказано куда точнее и честнее, чем я могу сформулировать в интервью.