Как изменились россияне за 35 лет? Отвечают психологи

Но то, как он с этим справляется, изменилось кардинально! Тридцать пять лет назад Кашпировский и Чумак собирали стадионы, потому что люди в ответ на возрастающую тревожность от актуальных событий шли к экстрасенсам и магам — искали поддержку и опору во внешних чудодейственных силах.

Поиск преимущественно внутренних, а не внешних опор — важная наработанная характеристика сегодняшних людей. Они развивают себя, открывают новые смыслы. Чаще обращаются к психоаналитическим коучам, психологам, психотерапевтам — меньше верят магическим силам, а ищут опору внутри себя. И это — важнейшее изменение.

Поиску внутренних опор противостоят главные тенденции современности: культура потребления и развитие искусственного интеллекта. Сегодня люди привыкли к скоростному поглощению информации, быстрому скроллингу и стремительному решению задачи. Путь к себе требует долгосрочных усилий и времени и поэтому, конечно же, находится в конфликте с быстрым потреблением и желанием поручить важные процессы искусственному интеллекту.

Убежден, что психоаналитический коучинговый и психотерапевтический бум поддержит первую тенденцию по поиску опоры внутри себя, и Россия и ее жители обретут способность жить и работать с удовольствием и новые смыслы в условиях постоянной неопределенности.

Тридцать пять лет — всего одно поколение, но для России это три разные эпохи: крах империи и шок свободы 1990-х, эпоха стабильности и успеха 2000-х и турбулентные 2020-е, где тревога стала фоном повседневности. Каждая из этих эпох оставила след не только в экономике и политике, но и в коллективной психике. Россия последних десятилетий — это не просто страна, а пациент на длинном аналитическом диване истории, проходящий путь от травмы к интеграции, от утраты к смыслу.

1990-е — не просто «переходный период». Это коллективная депрессия, сопровождающаяся утратой объектов привязанности. Советский Союз был для миллионов материнским контейнером — дающим безопасность, структуру, идентичность. Его исчезновение оставило вакуум. Британский психоаналитик Дональд Винникотт писал, что, «когда мать исчезает слишком рано, ребенок либо впадает в отчаяние, либо преждевременно взрослеет». Именно это произошло с обществом: мы повзрос­лели без поддержки, став поколением саморегуляции и недоверия. Так сформировалась культура выживания, предприимчивости и хронического напряжения.

Пандемия Covid-19 стала новой фазой психической перегрузки. Если в 1990-х мы потеряли внешние структуры, то теперь — телесный и социальный контакт. Возник феномен изоляции без войны: страх и одиночество без возможности проекции на врага. Профессор INSEAD Манфред Кетс де Врис отмечает, что «кризисы вызывают регресс общества к инфантильным формам защиты — отрицанию, проекции, магическому мышлению». Мы наблюдали именно это: отрицание болезни, агрессию к чужим, всплеск конспирологических теорий. Но параллельно вырос интерес к психологии, коучингу и осознанности как способам восстановления контроля.

Период международных напряжений активировал глубинные архетипы. В коллективном бессознательном ожил образ осажденной крепости — защитной позиции, снижающей тревогу. Психодинамически это механизм внешней проек­ции агрессии: общество ищет объект, на который можно вынести напряжение. Андрей Россохин описывает это как инфантилизацию политического пространства: поиск отца, который защитит, и врага, который объяснит тревогу. Многие рос­сияне живут в двойной реальности — адаптируясь внешне и переживая внутренний конфликт. И это не лицемерие, а форма психического выживания.

Те, кому сегодня 25–40 лет, выросли уже после всех потрясений. Они не верят в утопии, не ждут спасителя, но ищут смыслы и внутреннюю устойчивость. Эти люди могут удерживать противоречия, не разрушаясь. Коучинг и менторинг становятся новыми формами коллективной переработки тревоги, создавая контейнер, которого не хватает в общественном поле.

Сегодняшняя Россия — пространство высокой адаптивности и эмоциональной выносливости. Мы научились удерживать несколько реальностей сразу: частную и публичную, внутреннюю и внешнюю. Это требует больших психических затрат: привычным фоном стали усталость, апатия и цинизм. И под этой скорлупой — рост осознанности, эмпатии, интереса к внутренней жизни. Винникотт говорил: «Здоровое общество рождается там, где человек способен быть один, не ощущая угрозы». Мы только начинаем этому учиться.

Выходит, что мы — поколение посттравматической интеграции. Не герои, не жертвы, а свидетели перехода. Мы больше не ищем идеала — мы ищем устойчивость. Меньше верим в идеологии, больше — в отношения, труд, смысл. Меньше ждем от государства, больше делаем для близких и команд. Мы — поколение, которое научилось держать тревогу и превращать ее в энергию развития.

Испанский философ Ортега-и-Гассет говорил: «Я — это я и мои обстоятельства». Действительно: личные переживания, убеждения, понимание собственной и коллективной идентичности опосредованы временем, то есть обстоятельствами, в которых мы живем. Любопытно, что сейчас в массовой психологии распространена идея, что человек способен изобрести идентичность исключительно самостоятельно, то есть решить, кто он такой, и найти способы предъявления себя таковым миру. Это напоминает детские фантазии, когда ребенок говорит родителям, что он сейчас — персонаж мультфильма. Родители могут кивнуть или подыграть ребенку, но обратная связь в сторону взрослого человека, который выдумал себе идентичность, точно будет отрезвляющей.

Что влияет на идентичность сейчас? Определенно жизнестойкость. В турбулентное время сложно говорить о единообразии, но можно наметить некоторые адаптивные стратегии, связанные с защитой и сохранением себя. Поиск новых опор в виде поддерживающих сообществ — книжных, деловых и прочих клубов — осознанное стремление повысить жизнестойкость и стрессоустойчивость, развитие заботы о себе и близких, поиск новых смыслов. Прежде всего, опыт травм и неоплаканных потерь. Была такая КВНовская шутка: «Что было бы, если бы бумеранг изобрели в России? А зачем нам бумеранг, у нас грабли есть!» В этой шутке — горькая ирония, связанная с тем, что наша историческая жизнестойкость порой может превращаться для отдельного человека в упрямую самоуверенность, что он готов выдержать что угодно.

Это такой героический архетип, обратной стороной которого является жертвенность. В этом смысле наступление второй и третий раз на грабли для человека — в бизнесе, в отношениях, в воспитании детей — это уже не шутка про грабли, а проявление травмы, одним из последствий которой является эмоцио­нальная онемелость. Эмоциональная онемелость делает человека нечувствительным к контексту, и он в итоге делает одни и те же ошибки в отношениях, искренне не понимая, почему так происходит. То есть наступает на грабли. Детские травмы из 90-х могут мешать человеку пользоваться доступными ему жизненными шансами просто потому, что одно из последствий травмы — потеря любопытства и интереса к окружающей действительности.

Между тем в нынешней реальности гораздо больше неопределенности, чем во времена Советского Союза. Люди больше не испытывают азарт от хорошо продуманных планов и их четкого исполнения, как было в прош­лые десятилетия. Приходится опираться на краткосрочное планирование и наслаждаться хорошо про­житым днем.

У современных россиян случился пересмотр брачной идентичности. Унаследованные у родителей способы решение брачных проблем совершенно не подходят нашему поколению, поэтому, сталкиваясь с эмоцио­нальными трудностями, супруги либо разводятся, либо обращаются за консультацией к психологу — наши родители так не делали. По версии ВЦИОМ, в 2024 году около трети респондентов причиной разводов называли «деструктивное поведение партнера», и около четверти — «нарушение коммуникации в семье».

В попытке «подсобрать» воедино нынешний контекст, можно сказать, что нам нужны смысл, рефлексия, чтобы, сталкиваясь с потерями и изменениями, не только замечать их, но и успевать внутренне отпустить прошлые перспективы, иллюзии и надежды, чтобы найти новые возможности. Иногда, чтобы отпустить, нужно «оплакать», то есть столкнуться с тяжелыми «плохими» эмоциями. Но именно тогда появляется место для радости и драйва. Сегодня у человека получается смотреть вперед, хотя и недалеко и только предполагая, каким может быть будущее. Приходится чаще задавать вопрос «зачем?». Сегодняшнее поколение хочет жить в любви и с интересом, поэтому смелее задается вопросом о смысле отношений, чаще разводится и снова вступает в брак, не стесняется обращаться к психологу и искать близких себе по духу в разных сообществах.

Вопрос «Кто мы?» — про поиск идентичности. Ответ на него позволит определить следующую точку — «Куда мы идем?».

Что же такое идентичность? В психологии выделяют несколько основных компонентов, формирующих целостную структуру идентичности. Во-первых, когнитивный компонент, указывающий на представление человека о себе, знание о собственных качествах и способностях. Во-вторых, эмоциональный компонент, то есть отношение к себе как к личности, принятие себя, чувство собственного достоинства. Сюда входят эмоции от принадлежности к определенной группе, оценка достижений, гордость или стыд за профессиональный и личностный путь. В-третьих, поведенческий компонент, охватывающий жизненные установки и модели поведения, которые человек выбирает в соответствии с представлением о себе.

Перенося науку в практическую плоскость, можно проще сказать, что идентичность — про истории, которые мы рассказываем другим о себе. Таких историй в нашем поле сейчас достаточно много, и их количество позволяет говорить об адаптивности как основном изменении, произошедшем в российском обществе за тридцать пять лет. Мы научились в нашей культуре связывать и объяснять противоречия, учиться у других, при этом любим настаивать на своем.

Адаптивность соседствует с тремя совре­менными противоречивыми трендами, которые влияют на направление, в котором мы движемся.

Тренд 1: отсутствие возможности для длительных прогнозов на фоне возрастающей потребности в стратегическом планировании жизни. Молодые жители крупных городов стремятся к выстраи­ванию длинных стратегий — в карьерном пути, образовании или досуге, но наличие кризисных явлений в экономике и политике такой возможности не дает.

Тренд 2: динамика личного и командного. На российском рынке появились как компании, опирающиеся сугубо на индивидуальное, так и опирающиеся на групповые достижения и культуру команды. Оба направления в бизнесе оказываются востребованными, и мы наблюдаем одновременное присутствие разных ценностей и их сложный синтез. С одной стороны, существует запрос на индивидуальный успех, самореализацию и приватность, с другой — запрос на коллективную идентичность, поиск ответа на все тот же вопрос «Кто мы?», но уже как группа, как команда, как организация, как общество.

Тренд 3: сочетание традиционных средств производства с новейшими технологиями — совсем как в начале 20-го века! В итоге получается, что наработанная за тридцать пять лет адаптивность позволяет нам спокойно проходить сквозь синтез противоречий, впитывая удачный опыт и тестируя самые разные возможности общества. В этом направлении мы и движемся.

Не скажу за всех россиян — путешествую по стране недостаточно часто. Но по москвичам и питерцам из бизнес- и академической среды выводы просятся следующие: во-первых, за тридцать пять лет мы стали богаче. Выросло поколение, которое изначально, с самого детства, жило в более благоприятных условиях. Эти новые россияне — более расслаб­ленные, менее голодные и не такие амбициозные. Трепетно относятся к балансу жизни и работы. Второе «приобретение» последних лет — критическое мышление.

Сегодняшнее поколение всегда имеет собственное мнение и легко его высказывает. Как молодежь во все времена, часто говорят глупости, но делают это гораздо свободнее, чем те, чья юность пришлась на 70-е или 80-е годы прошлого века. Новое поколение ставит под сомнение значимость авторитета и часто не обращает внимания на компетентность оппонента, которая может быть гораздо выше. И это замечательно, потому что в итоге выслушиваются и учитываются самые разные точки зрения.

И третье — мы как нация стали патриотичнее. По крайней мере, с точки зрения разумного эгоизма. Появилось больше уважения к государству как эффективно работающему институту. Да, есть проблемы, но это работающий институт, и мы видим его результаты. На этом фоне частный бизнес несколько утратил привлекательность, а новое поколение с большей готовностью идет работать в госкомпании.

Жители всей планеты перестали надеяться на лучшее, но современные россияне преуспели в этом больше остальных.

Наши предшественники продирались через любые испытания с надеждой на более светлое будущее, мы же — поколение, которое полностью осознает и принимает тот факт, что случиться может что угодно, не обязательно «лучшее». И мы это точно переживем. Как в легенде о царе Соломоне: все пройдет, пройдет и это.

Парадокс этого изменения в том, что отсутствие слепой веры в прекрасное будущее дало нам опыт, усиление и уверенность в том, что мы точно со всем справимся, преодолеем любые катаклизмы — перевалились же мы как-то и через испытания, и через успехи последних тридцати пяти лет! То есть утрата надежды на будущее помогла нам обрести веру в себя — на самом деле, достаточно классное ощущение по сравнению с эфемерной надеждой на хорошее будущее!

Второе изменение, которое разительно отличает людей сейчас, — появление вопросов, которые раньше мало кого волновали. Кто я? Что я чувствую? Что люблю? Чего хочу? Какие у меня желания? На что трачу жизнь, время, ресурсы? Раньше этот вектор был направлен на общество и попытки соответствовать тому, что хочет оно. Теперь вектор направлен внутрь. Мы стремимся исследовать себя, достичь более тонкой сонастройки с окружающим миром, понять собственные желания и потребности. Возможно, это связано с более комфортными условиями жизни, и, несмотря на все актуальные события, у нас появилось больше ресурсов на разглядывание психических внутренностей. Этап выживания сменился этапом проживания. Интересно, что есть запрос на внутреннее счастье, сместивший мечты о материальном благополучии.

Третий парадоксальный факт о сегодняшних нас — гораздо более развитая чувствительность. Сравним то, как родители, коллеги или влюбленные относились друг к другу тридцать пять лет назад — и увидим значительную разницу в восприятии насилия, в том, как легко нарушались личные границы и как бездумно люди причиняли боль.

Получается, что мы одновременно стали и сильнее, и чувствительнее! И это сочетание делает нас теми, кто может получать удовольствие от жизни, организовывать «комфорт внутренних ощущений», строить прочные партнерские и семейные отношения и продолжать любить.

Размышления о том, какой след оставили в культурном коде тридцать пять лет новейшей российской истории, начну с холодильника.

В 90-х зарплата выдавалась вещами или продуктами — и многие семьи, например, мои родители, прошли через времена «натурального обмена». Мой отец до сих пор радуется возможности купить какой-то продукт — травма, когда не было денег, по-прежнему фонит. До сих пор символ благоденствия для многих — полный холодильник, который выступает как признак экзистенциального достижения.

За пределами холодильника воображение потрясает московское кофейное многообразие. Сиропы, молоко, все эти лавандовые рафы — сплошное гурманство, на не сравнимом ни с одной страной уровне, больше, чем во Франции! И это не про вкус жизни, а про некое «смотрите, как мы можем». В московском кофе отражается стремление быть сытым и переход от эры дефицита к проблеме выбора.

«Как выбрать» — магистральная и стрессовая тема, которая появилась у современных россиян. Идет она из тех самых девяностых, в ней много про чувство «могу себе позволить». И оттуда же — феномен культурного пресыщения. Поразительно, что сегодня сложно купить билеты в театры и на культурные события. Мы и раньше любили концерты и выставки, но в 90-е эта культурная жадность была компенсацией пустого холодильника и единственным доступным способом самовыражения. Сейчас жадность другая: продолжая прорабатывать прошлый дефицит, мы грустим от того, что статусы и впечатления нас больше не удовлетворяют — как в анекдоте, когда «шарики не радуют».

Технологии дают землянам, а не только современным россиянам, чувство контроля и иллюзию управления неопределенностью.

Раньше человек мог не прийти на встречу — мы нервничали, но ситуацию отпускали. Не случилось — и ладно. Сейчас, если кто-то прочел сообщение и не ответил, мы незамедлительно фрустрируемся. Выходит, что раньше переживали, но контроля не хотели. Теперь стало в порядке вещей требовать быстрых ответов и структурированных знаний. Нас расстраивает получение неструктурированной информации в ходе обучения или недостаточно четких указаний от руководителя.

Любопытно меняется баланс индивидуализма и коллективизма. Раньше индивидуальное не одобрялось, фокус был на коллективном. В течение тридцати пяти лет мы по инерции держались группами, быть частью комьюнити считалось чем-то ценным. Сейчас людям жутко не хочется растворяться в массе, и мы впадаем в другую крайность. Теперь нам сложнее быть частью любых институций, брать на себя лидерство в каких-то вопросах.

Кардинально поменялось ощущение русских к Западу: если раньше мы у них учились, и в сторону Запада существовала проекция как на некого авторитетного «большого другого», то санкции принесли разочарование и повлекли за собой изменения. Русские обогнали весь мир в тренированности противостоять вызовам. Обогнали в том, что приобрели опыт, которого у западных коллег не было в силу их путей развития. Получается, что идем через преодоление, через выход из своей травмы, и в этом преуспеваем. Это делает нас, во-первых, более находчивыми — мы умеем соединять разное, можем соединять прошлое и то новое, что приобретаем, быстрее видим возможности. Теперь мы совсем не догоняющие. Мы — те, кто может предложить миру что-то новое. И это очень классное ощущение. Пусть у нас что-то сырое, но мы предлагаем свое.

Мы сегодня умеем делать прорывы и в бизнесе, и в искусстве, и в технологиях. Русский народ очень креативный, очень талантливый, умеет не вешать нос, не сдаваться и медленно, но верно двигаться вперед.

При этом успеха мы достигаем за счет того, что больше стараемся. У нас как у нации есть синдром отличника: мы пытаемся непременно дотянуться до пятерки, достигнуть какого-то собственного идеала и ему соответствовать. Поэтому, наверное, мы сейчас в точке, когда нет всех ответов, но вопросы задаем правильные и сильные. Среди них — что такое быть русским.